За деньги

Благодаря стараниям Толика и Степановны Бим поправлялся. А недели через две лапа стала заживать, хотя и осталась разлапистой, широкой по сравнению с остальными. Бим уже пробовал на нее наступить, но пока еще так, немножко – только пробовал. Расчесанная Толиком шерсть придала Биму вполне пристойный вид. А вот голова стала болеть не переставая: от ударов серого что-то в ней будто сместилось. Иной раз Бим испытывал головокружение, тогда он останавливался, ждал в удивлении, что же с ним будет, но потом, слава богу, прекращалось до следующего раза. Или ошеломленного несправедливостью, неожиданно, не сразу, а через некоторое время, вдруг зашумит в ушах, закружится голова За деньги, заскочит не туда сердце, и он, покачиваясь, останавливается и ждет в горестном удивлении, что же с ним будет. Потом действительно проходит, а иногда даже и не повторяется. Все бывает и все проходит. Человек – тоже животное, только более чувствительное.

…Лишь поздней осенью, уже по устойчивым заморозкам, Бим пошел на четырех ногах, но так-таки и прихрамывал – нога почему-то стала чуть короче. Да, Бим остался калекой, хотя с головой дело будто бы и уладилось. Истинно: все бывает и все проходит.

Это еще ничего бы, но хозяина-то нет и нет. И листок письма давно уже ничем не пахнет, а лежит в углу За деньги как обыкновенная, всегда бесполезная бумага. Бим уже мог бы снова искать друга, но Толик не спускал с поводка, когда с ним гулял. Толик все еще боялся и тогда объявления в газете, и серого дядьку, да и прохожие иногда спрашивали: «А не ты ли это собака, бешеная, с черным ухом?» Толик не отвечал и быстро уходил, оглядываясь. Он мог бы сказать: «Нет, не та собака» – и делу конец. Но он не умел лгать и скрывать свои чувства – страх, опасение, сомнение и прочее даже наоборот, все это проявлялось открыто и прямо: ложь он называл ложью, правду – правдой. Более того, в За деньги нем зарождалось чувство юмора, как одного из способов выражения справедливости, настоящего юмора, при котором смешное говорится без тени улыбки хотя обладатель этого чувства может внутренне почти плакать. Первым проявлением этого было то самое сочинение, сути которого он сам еще не понимал. Он еще не понимал как следует, он только смутно начинал догадываться кое о чем.

Итак, мальчик в спортивных осенних брючках и желтых ботиночках, в светло-коричневом пиджачке и осенней ворсовой фуражечке каждый день, перед вечером, шел с хромой собакой по одному и тому же маршруту. Он всегда был такой чистенький и опрятный, что любой встречный думал За деньги: «Сразу видно – из культурной семьи мальчишка». К нему уже стали привыкать ближайшие к его маршруту жители, а некоторые из них спрашивали друг друга: «Чей же это такой хороший и смирный мальчик?»

С внучкой Степановны, Люсей, беленькой ровесницей, тихой и скромной, Толик подружился крепко, хотя почему-то и стеснялся брать ее на прогулки. Зато в квартире Иван Иваныча, они, бывало, забавлялись с Бимом, а тот платил им преданной любовью и неотступным вниманием. Степановна тут-же сидела с вязаньем и радовалась, глядя на детей.

Однажды они разравнивали Биму очесы на ногах и подвесок на хвосте, а Люся спросила:



– Твой папа тут, в городе За деньги?

– Тут. Только его утром увозят на работу, а вечером привозят обратно, совсем уж поздно. Страшно устает! Говорит, «нервы напружинились до отказа».

– А мама?

– Маме всегда некогда. Всегда. То прачка приходит, то полотеры, то портниха, то телефон звонит без конца – никогда ей нету покоя. Даже на родительское собрание вырваться не может.

– Трудно, – вздохнув, подтвердила Люся чистосердечно, с грустинкой в глазах. Она ведь и задала Толику вопрос лишь потому, что всегда думала о своих папе и маме. Потому-то и сказала: – А мои папа и мама далеко.

Самолетом улетели. Мы с бабушкой вдвоем… – и совсем весело добавила: – У нас два рубля в За деньги день, вот сколько!

– Хватает, слава богу, – поддержала Степановна. – Десять буханок белого хлеба купить можно. Куда там, а бывало-то давно-то – вспомнишь… Да что там! Аж муторно: сапоги мужнины, твоего дедушки, Люся, отдала за буханку…

– А когда это было? – спросил Толик, удивленно вздернув бровки.

– В гражданскую войну. Давно. Вас и на свете не было. Не дай бог вам такого.

Толик с удивлением смотрел на Люсю и на Степановну: для него было совсем непонятно, как это так, чтобы папы и мамы не жили с детьми и чтобы когда-то хлеб покупали за сапоги.

Степановна угадала его мысли по взгляду За деньги:

– Да и уехать нельзя: квартиру-то надо оберегать… А то отнимут… Теперь вот и эту тоже надо оберегать, пока приедет Иван Иваныч. А как же! Само собой: мы ж – соседы с Иван Иванычем.

Бим присмотрелся к Степановне и догадался: Иван Иваныч есть! Но где он? Искать, надо искать. И он стал просить, чтобы его выпустили. Желание оказалось несбыточным. Он улегся у двери и стал ждать. Казалось, никто из присутствующих ему не нужен. Ждать! – вот цель его существования. Искать и ждать.

Толик заметил, что бабушка Степановна говорит неправильно – «соседы», но теперь, в отличие от первой встречи, промолчал, потому что он уже За деньги уважал старушку, хотя и не мог бы сказать, за что, если бы его спросить об этом. Так просто – Люсина хорошая бабушка. Вот Бим, любит же он Степановну. Толик так и спросил:

– Бимка, ты любишь Степановну?

Бим не только знал всех по имени, не только знал, что без имени нет ни одного существа, даже самой паршивой собаки, но он точно исполнял, когда дети приказывали, чьи надо принести тапки. Он и теперь, по взгляду Толика и Степановны, по ее улыбке, понял, что речь идет именно о ней, потому подошел и положил ей голову на колени.

Степановна раньше была равнодушна За деньги к собакам (собака и собака, делов-то!), а Бим заставил ее любить, заставил своей добротой, доверием и верностью своему другу человеку.

Теплые и милые эти четыре существа в чужой квартире – три человека и одна собака. У Степановны на душе было тоже тепло и спокойно. Что еще надо на старости!

Потом, после, через много лет, Толик будет вспоминать эти предвечерние часы со светло-сиреневым окном. Будет. Конечно, будет, если его сердце останется открытым для людей и если пиявка недоверия не присосется к его сердцу… Но в тот раз он спохватился:

– Мне надо к девяти домой. В девять – спать, точно. Завтра я тебе За деньги, Люся, принесу альбом для рисования и чешские цветные карандаши – ни в одном магазине таких ни за деньги, ни за сапоги не купишь. Заграничные!

– Правда?! – обрадовалась Люся.

– А ты папе-то сказал, куда ходишь? – спросила Степановна.

– Не-ет. А что?

– Надо сказать. Как же, Толик? Обязательно.

– Он же не спрашивает. И мама не спрашивает. Я к девяти всегда дома.

Когда Толик уходил, Бим очень, очень просил, чтобы выпустили, но тщетна была мольба. Его берегли и жалели, не учитывая того, что он страдал и тосковал о друге, хотя и любил их.

На следующий день Толик не пришел. А Люся За деньги так ждала его с альбомом и карандашами, каких не бывает в магазинах и какие не купить за деньги. Так ждала! Она и Биму повторила несколько раз:

– А Толика нет. Толик не идет.

Бим, конечно же, понял ее беспокойство, да и время прихода Толика уже прошло, потому он вместе с Люсей заглядывал через окно на улицу и ждал его с нетерпением. Но Толик не появился.

«Сказал отцу», – подумала Степановна, а вслух произнесла:

– Вот тебе и собака… Плохо нам будет без Толика. Кто же будет водить Бима?

У Люси сжалось сердчишко, оно предсказывало что-то недоброе.

– Плохо, – согласилась она дрожащим голосом.

Бим За деньги подошел к ней, посмотрел на ладошки, закрывавшие личико, и чуть проскулил (не надо, дескать, Люся, не надо). Он помнил, как Иван Иваныч, сидя за столом и опершись локтями, иногда тоже закрывал ладонями лицо. Это было плохо – Бим знал. Бим всегда в таких случаях подходил к нему, а хозяин гладил ему голову и говорил: «Спасибо, Бим, спасибо». Вот и Люся тоже: отняла ладошку от лица и погладила Бима по голове.

– Ну, вот и все, Люсенька, вот и все. Зачем и плакать? Толик придет. Приедет, не тревожься, детка. Толик придет, – утешала бабушка.

Бим подхромал к двери, будто хотел сказать: «Толик придет За деньги. Пойдем поищем его».

– Просится, – сказала Степановна. – Я уж стала его понимать. И не водить нельзя – живность же…

Люся чуть вздернула подбородок и, как-то не похоже на себя, сказала твердо:

– Я поведу сама.

Степановна вдруг заметила: взрослеет девочка не по дням, а по часам. И ей тоже стало горько оттого, что не пришел Толик.

…Девочка с собакой шла по улице. Навстречу – три мальчишки.

– Девочка, девочка, – затараторил один из них, рыжий конопатик, – твоя собачка – мужичок или бабочка?

– Дурак! – ответила коротко Люся.

Все трое окружили Люсю с Бимом, а она готова была заплакать от первого в ее жизни хамства. Но За деньги, увидев, что шерсть у Бима на холке встопорщилась и он пригнул голову, вдруг осмелела и крикнула резко:

– Пошли вон!

Бим так гавкнул, так рванулся, что все трое посыпались в разные стороны. А конопатик, отбежав и обидевшись за свой собственный страх, закричал чибисиным голосом:

– Э! Э! Девчонка с кобелем! Э! Бессовестная! Э!

Люся побежала что было силы домой. Бим, конечно, за нею. Впервые в жизни он встретил плохого маленького человека-конопатика.

После такого случая вновь стали выпускать Бима одного, по старому. Сначала Люся выходила за ним и, стоя за углом, следила, посвистывая по мальчишески, чтобы далеко не отходил. Потом Степановна отпустила его За деньги ранним утром одного. С этого раза и вовсе он гулял один, а вечером возвращался и охотно ел.

Надо же тому случиться! Как-то на перекрестке, на переходе через трамвайную линию, его кто-то окликнул:

– Бим!

Он оглянулся. Из двери трамвая высунулась знакомая вагоновожатая:

– Бим, здравствуй?

Бим подбежал и подал лапу. Это та же самая добрая женщина, что возила Бима с хозяином на охоту, до автобусной остановки. Она!

– Что-то давно не видать хозяина? Или заболел Иван Иваныч?

Бим вздрогнул: она знает, она, может быть, к нему и едет!

Когда же вагон тронулся, он прыгнул туда через За деньги порожки. Женщина пассажир вскрикнула дико, мужчина заорал «поше-ел!», Некоторые смеялись, сочувствуя Биму. Вагоновожатая остановила трамвай, вышла из кабины, успокоила пассажиров (Бим определенно это заметил) и сказала Биму:

– Уйди, Бим, уйди. Нельзя. – Легонько подтолкнула его и добавила: – Без хозяина нельзя. Без Ивана Иваныча нельзя.

Что ж поделать: нельзя, значит, нельзя. Бим сел, посидел мало-мало и затрусил в ту сторону, куда поехал трамвай. Тут они ездили с хозяином, тут – это точно, вот поворот у башни, вот постовой милиционер, – тут!

Бим бежал по линии трамвая, не пересекая ее даже и на поворотах. Милиционер свистнул. Бим на ходу обернулся и побежал своей дорогой. Он За деньги уважал милиционеров: такие люди никогда его не обижали, ни разу, он помнил и свой первый привод в милицию. Все помнил. Умный пес. Оттуда они пошли с Дашей домой, и все было хорошо. Больше того, он не раз видел милиционера с собакой – черная такая, сильно серьезная с первого взгляда, с нею он даже знакомился когда-то на тротуаре. Иван Иваныч и милиционер подпустили их друг к другу и дали возможность поговорить вдоволь.

«От него пахнет лесом», – сказала черная собака, глядя на милиционера.

– Были вчера на охоте, – подтвердил Иван Иваныч.

«Какая ты чистюля!» – сказал Бим Черному, завершая законную процедуру обнюхивания.

«А За деньги как же иначе! Работа такая», – вилял обрубком хвоста черный.

В знак наметившейся дружбы они даже расписались на одном и том же дереве, внизу. Нет, милиционер – человек хороший, он собак любит, тут Бима не провести и не обмануть.

И он бежал себе и бежал помаленьку вдоль трамвайной линии, но только сбоку, так как помнил, что наступать на железные полосы нельзя – прижмут ноги.

У конечного кольца он дал круг по ходу трамвая и застопорил у остановки. Посидел, посмотрел: люди кругом все добрые. Так. Это уже хорошо. Отсюда они переходили с Иваном Иванычем улицу – вон к тому месту с дощечкой За деньги на столбе. Бим пошел туда не спеша и сел рядом с небольшой очередью, ожидающей автобуса. Присмотрелся: опять плохих людей не видать.

Когда подошел автобус, очередь уползла в дверь, а Бим потопал последним, как и полагается всякой скромной собаке.

– Ты куда? – вскричал шофер. Вдруг он глянул еще раз на Бима и пропел: – Постой, постой. Да ты мне знакомый.

Бим точно понял, что это – тот друг, что взял бумажку из рук хозяина.

И завилял хвостом.

– Помнит, собачья душа! – воскликнул шофер. Потом подумал и позвал Бим в кабину: – Ко мне!

Бим уселся там, прижавшись к стеночке, чтобы не мешать, уселся в волнении За деньги: ведь именно этот шофер и вез их когда-то до леса, на охоту.

Автобус рычал и рычал, ехал и ехал. Замолчал он у той остановки, где Бим всегда выходил с Иваном Иванычем в лес. Тут-то Бим и загорелся! Он царапался в дверь, скулил, просил слезно: «Выпусти. Мне сюда и надо».

– Сидеть! – строго крикнул шофер.

Бим подчинился. Автобус снова зарычал один из пассажиров подошел к шоферу и спросил, указывая на Бима:

– Твоя собачка?

– Моя, – ответил тот.

– Ученая?

– Не очень… Но умная. Видишь? Смотри: лежать!

Бим лег.

– Может, продашь собачку? Моя померла, а я стадо овец пасу.

– Продам.

– Сколько?

– Четвертную.

– Ого! – произнес За деньги пассажир и отошел, предварительно потрепав Бима за ухо, приговаривая: – Хорошая собака, хорошая.

Очень знакомы эти добрые слова Биму, слова хозяина. И он вильнул хвостом чужому.

Бим теперь вовсе не знал, куда едет. Но, глядя в ветровое стекло из кабины, он примечал путь, как и всякая собака, едущая впервые по новому месту: так уж у собак заведено – никогда не забывать обратный путь. У людей этот инстинкт с веками пропал или почти пропал. А зря. Очень полезно не забывать обратный путь.

На одной из остановок тот хороший человек, от которого пахло травой, вышел из автобуса. Шофер тоже вышел За деньги, оставив Бима в кабине. Бим следил за ним, не спуская взор. Вот шофер указал в сторону Бима, вот он взял за плечо хорошего человека, а тот, улыбнувшись, достал бумажки и отдал их, затем, перекинув рюкзак через плечо, вошел в кабину, снял с себя пояс, прицепил Бим за ошейник и сказал:

– Ну, пойдем. – А в нескольких шагах от автобуса, обернувшись, спросил: – Зовут-то его как?

Шофер вопросительно посмотрел на Бима, потом на покупателя и ответил уверенно:

– Черное Ухо.

– А ведь не твоя собака? Признайся.

– Моя, моя. Черное Ухо, точно, – и поехал.

Итак, Бим был продан за деньги. Он понимал, что происходит За деньги не то, совсем не то. Но человек, пахнущий травой, был явно добрый, и Бим пошел с ним рядом, печальный и расстроенный.

Шли, шли они молча, и вдруг тот человек обратился непосредственно к Биму:

– Нет, ты не Черное Ухо: так собак не зовут. А найдется твой хозяин – отдаст мне мои пятнадцать рублей. Что за вопрос?

Бим смотрел на него, склонив голову набок, будто хотел сказать: не понимаю тебя, человек.

– А ты, брат, видать, собака умная, хорошая.

Вот и еще раз он сказал слова, так часто повторяемые хозяином. Теперь Бим завилял хвостом в знак благодарности за ласку.

– Ну, раз такое дело За деньги, живи со мной, – заключил человек.

И пошли они дальше. Раза два Бим в пути все же пытался упираться, натягивая поводок и указывал взглядом назад (отпусти, дескать, мне – не туда).

Человек останавливался, гладил пса, говорил:

– Мало бы что… Мало бы что.

Тут бы пустяк: хватить за поясок разок другой и – пополам. Но Бим знал: поводок для того, чтобы за него водили, чтобы собака шла не дальше и не ближе положенного. И прекратил свои просьбы.

Шли они сначала лесом. Деревья были задумчивыми и молчаливыми – голые, холодные, успокоенные морозцем, трава в лесу пожухлая, немощная и перепутанная, скучная. Тоска Биму, да и только За деньги.

Потом потянулись озимые, ковром укрывшие землю, мягкие и веселые. Стало Биму тут немного легче: простор, неимоверно много неба, веселое посвистывание человека рядом – это всегда было хорошо при Иване Иваныче. Но когда дорога пошла по зяби – опять веселого мало: земля черновато-серая с крапинками мела, а комков на ней никаких. Казалась она мертвой, местами полумертвой – распыленная, изношенная земля.

Человек сошел с дороги, потоптал каблуком зябь и вздохнул.

– Плохо, брат, – сказал он Биму. – Еще одна-две черных бури, и конец землице. Плохо, брат…

Слова «плохо, брат» Биму очень хорошо знакомы от Ивана Иваныча, и он знал, что это означает уныние За деньги, печаль или «что-то не так», а слова «черная буря» он принял, как «Черное Ухо» в неизвестной ему интерпретации. Однако то, что это относится к земле, Биму понять недоступно. Человек явно догадался об этом:

– Конечно, ты – собака, и ты ничего не смыслишь. А кому скажешь? Вот я тебе, Черноух, и жалуюсь… Погоди-ка!.. – Он посмотрел на Бима и добавил: – А пущай-ка ты будешь Черноух. Это по-собачьему – Черноух. Само вырвалось, так тому и быть.

Ну и что? Еще не доходя до деревни, Бим уж знал, что он теперь – Черноух, человек-то много раз ласково повторял: «Черноух – это хорошо». Или так За деньги: «Молодец, Черноух, идешь хорошо». Или в том же роде, но обязательно «Черноух».

Так, за деньги, люди продали доброе имя Бима. Хорошо хоть, Бим не знал этого, как не знал и того, что за те бумажки иные люди могут продать честь, верность и сердце. Благо собаке, не знающей этого!

Но Бим теперь обязан забыть свое имя. Что ж поделаешь – тому, значит, быть. Только не забудет он своего друга Ивана Иваныча. Хотя жизнь пошла иная, нисколько не похожая, на все, что было в прошлом, но его забыть он не мог.


documentaizcyij.html
documentaizdfsr.html
documentaizdncz.html
documentaizdunh.html
documentaizebxp.html
Документ За деньги